Неточные совпадения
Мычит корова
глупая,
Пищат галчата малые.
Кричат ребята буйные,
А эхо вторит всем.
Ему одна заботушка —
Честных людей поддразнивать,
Пугать ребят и
баб!
Никто его не видывал,
А слышать всякий слыхивал,
Без тела — а живет оно,
Без языка — кричит!
— Эти
глупые шиньоны! До настоящей дочери и не доберешься, а ласкаешь волосы дохлых
баб. Ну что, Долинька, — обратился он к старшей дочери, — твой козырь что поделывает?
И вот эта чувственная, разнузданная бабенка заставляет слушать ее, восхищаться ею сотни людей только потому, что она умеет петь
глупые песни, обладает способностью воспроизводить вой
баб и девок, тоску самок о самцах.
«И как они все уверены, и те, которые работают, так же как и те, которые заставляют их работать, что это так и должно быть, что в то время, как дома их брюхатые
бабы работают непосильную работу, и дети их в скуфеечках перед скорой голодной смертью старчески улыбаются, суча ножками, им должно строить этот
глупый ненужный дворец какому-то
глупому и ненужному человеку, одному из тех самых, которые разоряют и грабят их», думал Нехлюдов, глядя на этот дом.
А я пойду прощения просить: «Простите, добрые люди,
бабу глупую, вот что».
— Милости просим. Да покойно ли тебе будет в сарае? Я прикажу
бабам постлать тебе простыню и положить подушку. Эй,
бабы! — вскричал он, поднимаясь с места, — сюда,
бабы!.. А ты, Федя, поди с ними.
Бабы ведь народ
глупый.
Полно!
Поверил ты рассказам
глупой птицы!
Не даром же ей кличка —
баба.
— Бог с ним, моя красавица! Мало ли чего не расскажут
бабы и народ
глупый. Ты себя только потревожишь, станешь бояться, и не заснется тебе покойно.
Героиня — ссыльнокаторжная Елена Тертышная, сожительница поселенца Кошелева,
баба вздорная,
глупая и некрасивая.
— Тебе необходимо ехать в горы, — советовала Раиса Павловна, когда Луша раздумывала принять эту поездку. — Во-первых, повеселишься, во-вторых… ты поедешь вместе с отцом, следовательно, вполне будешь защищена от всяких
глупых разговоров; а на наших заводских
баб не обращай никакого внимания. Нам с ними не детей крестить.
Ощутил лесной зверь, что у него на лбу будто зубы прорезываются. Взял письма, прочитал — там всякие такие неудобные подробности изображаются.
Глупая была
баба! Мало ей того, чтоб грех сотворить, — нет, возьмет да на другой день все это опишет: «Помнишь ли, мол, миленький, как ты сел вот так, а я села вот этак, а потом ты взял меня за руку, а я, дескать, хотела ее отнять, ну, а ты»… и пошла, и пошла! да страницы четыре мелко-намелко испишет, и все не то чтоб дело какое-нибудь, а так, пустяки одни.
Липочка! Липа! Ну, будет! Ну, перестань! (Сквозь слезы.) Ну, не сердись ты на меня (плачет)…
бабу глупую… неученую… (Плачут обе вместе.) Ну, прости ты меня… сережки куплю.
Ну мы, конечно,
бабы глупые, вроде как индюшки: так одна за другой и потянулись.
Писарь (тоже лозищанин родом), и тот не сразу отдал Лозинской письмо и билет, а держал у себя целую неделю и думал:
баба глупая, а с такой бумагой и кто-нибудь поумнее мог бы побывать в Америке и поискать там своего счастья…
Я хошь и солдат, ну, стало мне жалко
глупых этих людей:
бабы, знаешь, плачут, ребятишки орут, рожи эти в крови — нехорошо, стыдно как-то!
— А ежели так вот, как Марфа жила, — в подозрениях да окриках, — ну, вы меня извините! Мужа тут нету, а просто — мужик, и хранить себя не для кого. Жалко мне было Марфу, а помочь — нечем, глупа уж очень была. Таким
бабам, как она, бездетным да
глупым, по-моему, два пути — в монастырь али в развратный дом.
— Пятьдесят рублей на эту дрянь! Да ты — того, хватила, что ли, через край? Пятьдесят рублей без напитков! Вздор какой!
Баба глупая! Никакого совета не умеет дать! Так ступай же к отцу Иоанникию пригласить его ко мне двадцать четвертого числа и попроси у него посуды на вечер.
— Молчи уж,
глупая ты
баба! Вот было бы о чем плакать! Померла одна диты́на, то, может, другая будет. Да еще, пожалуй, и лучшая, эге! Потому что та еще, может, и не моя была, я же таки и не знаю. Люди говорят… А это будет моя.
— Выпустить колодников! — приказал он. — А ты, отецкая дочь, лошадь-то не пугай у меня! Дуры эти
бабы, прямо сказать. Ну, чего голосишь-то? Надень платок,
глупая…
— Вот-вот оне самые и есть… Много ли девке надо при ее
глупом разуме: сегодня сводня пряниками покормит, завтра ленточку подарит да насулит с три короба — ну, девка и идет за ней, как телушка. А как себя не соблюла раз — тут уж деваться ей совсем некуда! Куда теперь Наська-то денется? У отца не будет век свой жить, а сунься-ко в контору — да Аксинья-то ее своими руками задавит. Злющая
баба…
От
баб иногда ему крепко доставалось, но на удары скребками или просто рукой наотмашь Бучинский только жмурился, как закормленный кот, и приговаривал с неоставлявшим его никогда юмором: «А ты, Апроська, побереги руку-то,
глупая: пригодится еще».
Над ним смеялись, бросали ему газету. Он брал ее и читал в ней о том, что в одной деревне градом побило хлеб, в другой сгорело тридцать дворов, а в третьей
баба отравила мужа, — всё, что принято писать о деревне и что рисует ее несчастной,
глупой и злой. Тяпа читал и мычал, выражая этим звуком, быть может, сострадание, быть может, удовольствие.
Хотя рассказчик этой повести чувствует неизъяснимое наслаждение говорить о просвещенных, образованных и принадлежащих к высшему классу людях; хотя он вполне убежден, что сам читатель несравненно более интересуется ими, нежели грубыми, грязными и вдобавок еще
глупыми мужиками и
бабами, однако ж он перейдет скорее к последним, как лицам, составляющим — увы — главный предмет его повествования.
Бурмистр. Не про то,
глупый ты человек, говорят, а что хвалят вас очень, так как никогда никакого буянства от вас не было. Вон тоже и Давыд Иванов. Он тут, при нем скажу: давно бы, можетка, ему свою
бабу наказать бы следовало за все ее художества, так он и тут, по смиренству своему, все терпит.
— Плачет.
Глупая. Жаль.
Баба хорошая.
Mитрич. Знаешь ты много! Да и спросить с вас тоже нельзя. Кто вас учит? Только пьяный мужик когда вожжами поучит. Только и ученья. Уж и не знаю, кто за вас отвечать будет. За рекрутов так с дядьки или с старшого спросят. А за вашу сестру и спросить не с кого. Так, беспастушная скотина, озорная самая,
бабы эти. Самое
глупое ваше сословие. Пустое самое ваше сословие.
Да и что вам, ваше сиятельство, хоть она бы и милая, а все ж мужичка она,
баба немытая, поневница
глупая, мне, мужику, чета!
— Я, то есть мы, сударь, ваше благородие, то есть я, примером сказать, да и хозяйка моя уж и как за вас Бога молим, — начал Мурин, обращаясь к Ордынову, покамест Ярослав Ильич подавлял обычное волнение свое, и пристально смотря на него, — да сами знаете, сударь, она
баба хворая,
глупая; меня самого еле ноги носят…
Она испугалась; ибо
бабы такой
глупый народ, что высунь ей под вечер из-за дверей язык, то и душа войдет в пятки.
«Почему именно кикимора? — размышлял Андрей Николаевич, располагаясь спать и опуская огонь в лампе. — Этакое
глупое слово, ничего не обозначает. И как непостоянны женщины: то милый, неоцененный, а то — кикимора! Да, с норовом
баба, недаром учит ее Гусаренок. Спокойной ночи, маркиза Прю-Фрю».
И как будто бы слышалось: «Что, дескать, ты? перестань, слышь ты,
баба ты
глупая! не хнычь! ты, мать, проспись, слышь ты!
Баба с двойным, перетянутым животом и с
глупым озабоченным лицом вошла в зал, низко поклонилась графу и покрыла стол белой скатертью. За ней осторожно двигался Митька, неся закуски. Через минуту на столе стояли водка, ром, сыр и тарелка с какой-то жареной птицей. Граф выпил рюмку водки, но есть не стал. Поляк недоверчиво понюхал птицу и принялся ее резать.
«Как они все уверены, — и те, которые работают, так же как и те, которые заставляют их работать, что это так и должно быть, что в то время, как дома их брюхатые
бабы работают непосильную работу, и дети их, в скуфеечках, перед скорой голодной смертью, старчески улыбаются, суча ножками, им должно строить этот
глупый, ненужный дом какому-то
глупому и ненужному человеку, одному из тех самых, которые разоряют и грабят их».
— Уж такое горе, — заговорил сотский, — такое горе, чистое наказание. Народ очень беспокоится, ваше высокоблагородие, уж третью ночь не спят. Ребята плачут. Надо коров доить, а
бабы в хлев не идут, боятся… Как бы в потемках барин не примерещился. Известно,
глупые женщины, но которые и мужики тоже боятся. Как вечер, мимо избы не ходят в одиночку, а так, всё табуном. И понятые тоже…
Мерик. Сидел, не видал…
Бабы врут да
глупые мужики… Ни черта не увидишь, ни лешего, ни мертвеца… Глаз не так сотворен, чтоб всё увидать можно было… Когда мал был, нарочито по ночам в лес ходил лешего поглядеть… Кричу, кричу, бывало, что есть духу, зову лешего и глазами не моргаю: пустяк разный мерещится, а лешего не видать. На погост по ночам ходил, мертвецов желал видеть — врут
бабы. Зверье всякое видывал, а что насчет страшного — накося выкуси! Глаз не тот…
Так, одно время в России я, ради опыта, сажал на царство одну за другою самых гнусных
баб,
глупых, безграмотных и распутных и не имеющих, по их же законам, никаких прав.
Думал, что я,
баба,
глупее тебя.
— Осталась, видимо, довольна. Она
баба умная, но я ведь тоже не
глупая…
— А вы бы, отец Василий, и сынка бы отправили. А то ведь трудно вам будет с одной кухаркой.
Глупая она у вас
баба и глухая к тому же, — сказал дьякон, когда уже пыль улеглась за скрывшейся телегой.